Я, скинув РД, быстро пополз к нему, чтобы сбить подсечкой. Худенький, тщедушный Сашка Прохоров опередил меня, вскочив, живым ядром врезался в Юрку, повалил его в траву, но страх собственной смерти, вызванный видом крови, гнал куда-то Тимошина, и он снова поднялся, даже не заметив Сашкиного веса. Очередь, прошив худенькое Сашкино тело, ударила Юрку в грудь и опрокинула его назад. Я, подползши к ним, перевернул Сашку на спину и увидел две пары мертвых глаз, смотрящих в небо — его и Юркины. Ненависть чернотой своей резко накрыла меня с головой — ненависть к этому говенному миру, пожирающему самого себя; к придурку Юрке; к себе, не успевшему вовремя; к этой «зеленке», расстреливающей нас в упор. Подняв выпавший из Юркиной руки ПКМ, я оперся на пулемет рукой — вскочить, выпустить очередью ненависть, броситься вперед и убивать, убивать… Рука соскользнула на крови, которой щедро был полит ПКМ и я упал, больно стукнувшись о железо лицом. Вспыхнуло красным и пелена спала с глаз — куда ты, идиот, на пули? А может, это сказал подползший ко мне Димка… Я прополз несколько метров вперед и короткими очередями стал стрелять по зарослям. Ребята, уложив Юрку и Сашку на один брезент, взялись за ручки.

— Уходим, уходим! — старший лейтенант Саркисян махал вправо, указывая путь отхода. Группа бросилась в указанном направлении. Я, достреляв ленту, побежал следом.

Ветки хлестали по лицу, листва сливалась в одно пятно, пули, почирикивая, обгоняли нас и уносились куда-то. Каким-то чудом мы не нарвались ни на одну из мин или растяжек. Через, казалось, вечность такого бега группа вырвалась к горам. Пробежав по склону метров двадцать вверх, мы залегли и приготовились к стрельбе. Я заправил новую ленту. Но из «зеленки» так никто и не вышел.

Пройдя километра полтора, мы остановились и вышли на связь

— «Вершина», «Вершина», я — «Ущелье-три».