…и пьяный киномеханик, спутав и перекрутив, обрывает пленку твоей жизни…

…Яркая вспышка — и тишина…

Полгода лучшие реставраторы будут склеивать эту пленку по кускам, пытаясь как-то запустить сюжет…

И через полгода снова запустится пленка, и пойдет кусками кино, но будет оно немым и темным — тяжелейшая контузия выбьет возможность слышать, видеть и говорить. Все попытки сказать хоть слово будут заканчиваться одинаково — напряженные голосовые связки будут душить тебя, мешая вздохнуть, и ты мучительно можешь произнести только: «Ыыыы… Ыыыыыыыыы!»

Как-то брат выведет тебя летом на травку, и ты будешь сидеть, подставляя слепое лицо солнечным лучам, радуясь траве под изломанным телом, солнечному теплу.

А ночью на тебя навалится совсем другой СТРАХ.

Страх, что навсегда твоя жизнь превратилась в жизнь растения. Ты дождешься, пока все уснут — ты уже умеешь чувствовать когда все спят; выйдешь в ванную — тебе не нужен свет! И, наощупь, вытащишь лезвие для безопасной бритвы.

СТРАХ. Страх остаться живым растением, обременяющим своим бесполезным существованием близких тебе людей.

И ты кромсаешь свою руку в желании располосовать вены, и не чувствуешь боли, а только ненависть — ненависть к себе. Ломается лезвие, и вдруг чьи-то руки хватают тебя сзади — это братишка, напрягая все силы, держит твое вырывающее тело и кричит, кричит, пока не выбегают разбуженные родители…

Уезжает «Скорая», остановившая кровь и перевязавшая руку. Вколовшая тебе, как истеричной дамочке, укол успокоительного. Мать держит тебя за руку, и ее горячие слезы — кап-кап-кап, прожигают твою кожу. И ты, корчась, пытаешься что-то сказать, а голосовые связки душат все сильней; но ты, задыхаясь, все же проталкиваешь:

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы…ы-ы-ы-ы-ы-ы…ммммммыыыыыы… Мыыыыыыыыыааааа-ммммааааааа!!!!!!!!

И вкладываешь в это все — и свою боль, и просьбу о прощении, и любовь…