— Вы дадите поспать или нет?! — рявкнул кто-то из глубины землянки. — Креста на вас нет!

Старшина чуть было не вспылил, но сдержался. Более того — осторожно, на одних носках, направился к выходу. У самой двери обернулся, погрозил пальцем. Это должно было обозначать: «Энзе есть энзе, не вздумайте потрошить раньше времени».

Это был единственный приказ, который частенько нарушался в роте. Даже особую формулу под это состряпали: энзе — это, дескать, «не забудь поде литься с товарищем».

Сгущенку и филичевый табак трогать не стали, а шоколад и галеты пошли по рукам сразу же, как захлопнулась дверь за Топорковым. Сыровегин пытался пустить в ход и курево, но ребята воспротивились категорически:

— Ты что, сдурел? Без шоколада можно как-нибудь перебиться недельку-другую, без галет и подавно. А без цигарки? Дня не выдюжишь. Ну а сгущенка тебе для веса нужна — без нее парашют не раскроется. В тебе же одна кожа да кости!

Кто-то красноречиво сверкнул перед физиономией Сыровегина осколком зеркальца.

Озорной разговор этот мало-помалу возвращал Сыровегину обычное расположение духа. Подмотал в бурки поверх портянок по одному вафельному полотенцу, задумчиво и неторопливо стал из конца в конец землянки прохаживаться. Бурки хлопали на ходу по пяткам, как лыжи. Ребята, чтобы окончательно поднять Сыровегину настроение, нещадно острили:

— Ни в дугу? Ничего, не горюй, разносятся!

Перед обедом Сыровегина вызвали в штаб. Разговор был короткий. Выбрасываться предстояло одному, далеко за линией фронта. Остро отточенный карандаш командира пересек цепочку красных флажков на карте, прочертил длинную прямую и вертикально замер над зелеными черточками и завитушками, которыми гидрографы обозначают леса и болота.

— Вот здесь, — зажатый большим и указательным пальцами Несветеева карандаш стал медленно вращаться, словно надо было просверлить им сквозное отверстие в толстой бумаге карты.