— Чего ты хочешь?
— Приговора.
— Вон что задумал. — Партизан покачал головой. — Может статься, не так уж спешно? Чего народ волновать перед операцией? Этой ночью большое дело предстоит.
— Потому и хочу слышать приговор. Хочу знать его сейчас. Этой ночью мы будем в городе. Там найдём её…
— Подумай хорошенько. Небось не о чужом человеке речь идёт. Может, ошибка тут? — ласково проговорил «человек в очках».
Прохор стоял на своём. Когда в землянке собрался суд, он выступил в роли обвинителя и потребовал для Стефы сурового приговора.
— Не может быть пощады тому, кто продался врагу. Кто бы ни был: боец ли, командир, колхозник, конторщик или музыкант — до последнего дыхания служи народу, служи Родине. Ни за что, ни за какие посулы, хотя бы это стоило тебе жизни и величайших мучений перед смертью, не смей поганить имя советского гражданина, продаваясь врагу. Так я думаю, товарищи, — закончил он свою обвинительную речь.
— Что ж, — сказал председатель — бородатый ласковый партизан, — дело ясное. Обсудим?
Совещание было недолгим. Приговор ясен: смерть. Прохор выслушал его, снявши шапку.
— Приведение в исполнение прошу поручить мне, — сказал Прохор.
И я снова услышал в его голосе то же характерное хрипение. Наступило молчание. Судьи переглянулись. На тишину ясно лёг голос «человека в очках»:
— Ты не сможешь выполнить приговор.
Прохор вскинул голову:
— У меня хватит сил.
— Верю, — спокойно произнёс партизан. — Но тебе не доведётся быть в городе.
— А нынче ночью? — спросил Прохор. — Я буду с тобой.
— Нет. — Партизан подумал несколько мгновений и твёрдо повторил: — Не будешь.
Прохор стоял в недоумении… Я видел, как ходят желваки на его щеках, и ждал, что вот-вот разразится буря неудержимого гнева. Но прежде чем он собрался что-либо произнести, «человек в очках» сказал:
— На регулярный счёт ты, может статься, уже и не лётчик, но среди нас ты единственный человек, способный вести самолёт. Поэтому приказываю: сегодня ночью изготовить к полёту машину, которую тебе укажут наши люди. Быть готовым с первым светом итти в воздух.