Старик не был ни артистом, ни музыкантом, потому что жил тихо и не тревожил никого никакими звуками. Само собой, не плясал он на сцене: не тот возраст. Он мог бы сойти за директора: уж больно у него был солидный вид, когда он отправлялся на работу! Но директор, ясное дело, разъезжал бы на машине, блестящей, как новенькая галоша, а не ходил по утрам в булочную или в гастроном на углу.

Мы знали, что он не освещает сцену, потому что в одиннадцатой квартире на третьем этаже жил осветитель — длинный и сутулый дядя Вася, от которого всегда пахло водкой. И, конечно, старик не проверял билеты, потому что у входа — мы сами видели — всегда стояли женщины. Одна из них, Ивановна, тоже жила в нашем доме.

Что же еще делают в театре?

Как-то у нас зашел об этом разговор. Вернее, начали мы говорить про трубача Силина, который недавно переехал в наш дом и уже всем порядком надоел. Его труба издавала звуки колкие и режущие. Этими звуками он протыкал нас, как шпагой. Обычно вначале шли всякие упражнения, а потом звучало что-то быстрое и ритмичное. Мне даже нравилось. (Лишь спустя некоторое время я узнал от Верки Ряшенцевой, моей соседки, что называется это «Неаполитанской песенкой» из балета «Лебединое озеро» Чайковского.)

Так вот, ругали мы, значит, Силина за его трубу, и вдруг Виталька вспомнил:

— А я читал, что в одном итальянском зале от трубы стекла полопались. Негр какой-то выступал.

— Подумаешь, — сказал я, — а когда Силин в театре играет, декорации шатаются.

— Врешь!

Я только плечами пожал:

— Мне уж сколько раз об этом говорили.

— Кто?

— Да говорили вот… люди, — начал темнить я. Зачем я такую чушь загнул, сам не знаю…

Бывает вот так у меня: ляпнешь что-то, а потом отступать поздно, держись, хоть и держаться-то не за что.