— Господа! К сожалению, немцы не войдут в Москву так скоро, как мы рассчитывали. Я собрал вас, чтобы объявить: посольство уезжает во Францию.

Гастон Бержери — посол прогитлеровского вишистского правительства — испытующим взглядом обвел присутствующих и поднял глаза к окну, за которым плавали блеклые, осеннего цвета аэростаты, ставшие главной приметой военного московского неба.

— Когда отъезд? — спросил секретарь, отличавшийся особой вышколенностью и пунктуальностью.

— Через три дня! — отрубил Бержери.

— Господин посол, — подал голос военно-воздушный атташе полковник Лиге, — за столь короткое время мы не сумеем свернуть все наши дела с советским правительством.

— С сегодняшнего дня у нас нет никаких дел с этим правительством! — последовал жесткий, категоричный ответ.

Сотрудники посольства молча разошлись и приступили к сборам.

В душевном смятении покинул кабинет посла полковник Лиге. Воспитанник высшей военной школы, патриот своей родины, он внутренне никак не мог смириться с политикой правительства Петена, продавшего Гитлеру Францию за право обосноваться и владычествовать в ее южном городке Виши. Именно отсюда распространялись теперь профашистские зловонные идеи, которые с возмущением отвергал каждый честный француз. «Поражение мая — июня 1940 года, — писалось в одной из брошюр, изданных в Виши, — было крушением режима… Франция ждет нового режима, и, как это бывает после каждого большого поворота, мы, естественно, склоняемся к тому, чтобы учредить у нас режим, аналогичный существующему у наших победителей».

«Режим, аналогичный существующему у наших победителей». «К сожалению, немцы не войдут в Москву так скоро…» В одну дуду, как говорят русские, дудят Петен и Бержери, подыгрывая оккупантам.