Надо искать напарника.

Рядом плелся, охая и что-то шепча, какую-то бессмысленную фразу, пожилой пехотинец в линялой гимнастерке и разорванных штанах, через которые были видны худые бледные жилистые ноги, искусанные комарами.

— Берите все, — бормотал он, повторяя свою фразу через каждые две-три минуты. — Мне уже ничего не надо… Все забирайте… Берите все…

С этим не побежишь.

Другой, молодой артиллерист, с бледным, онемевшим лицом в грязных потеках пота, скреб по дороге рыжими опорками, время от времени поправляя штаны, подвязанные куском телефонного провода. В глазах его все же просвечивало что-то живое, осмысленное. И Воронцов вскоре шепнул ему:

— Откуда?

— Из-под Вязьмы. — И артиллерист ответил настороженным взглядом.

Этот еще живой, с этим можно разговаривать.

— Там… Вашего?

— Нашего. — И снова вскинул глаза, в них стыла неподвижная, как камень, настороженность. — А тебе что надо?

— Того же, чего и тебе. Потом потолкуем. Если интересуешься.

На привале раздавали баланду. Артиллерист выхлебал, вылизал языком свою миску и подошел к Воронцову:

— Ну? Интересуюсь.

— Скоро леса кончатся, — сказал Воронцов и посмотрел за болотину, заросшую тусклой, будто обгорелой на солнце зеленью. — Там не побежишь.

— А, вон ты что… Ну, я тебе не компания. Лично мне воевать надоело. Я в плен сам пошел. Своей волей. Понятно тебе? Так что иди ты к…

Артиллерист ушел. Осталась горечь, которая напомнила о саднящем затылке и о болях в боку. Вот тебе и поискал напарника! И хорошо еще, если не сдаст конвоиру. Он уже знал, что добровольно в плен шли две категории людей: одни — уставшие воевать, с надеждой, что завтра-послезавтра их распустят по домам; другие же шли служить новой власти. Моли бога, Воронцов, чтобы артиллерист оказался из первых, подумал он и попытался осторожно отыскать в толпе сгрудившихся сутулых потных спин и пыльных пилоток артиллериста. Но тот словно сквозь землю провалился.