— Боитесь, что я выдам Анну Витальевну? Она мне зла не сделала. Ты сам ей не навреди, если хочешь, чтобы она здесь спокойно войну пережила. Сколько бы она, проклятая, ни длилась. А я скоро в отряд уйду.

— Снова — через линию фронта?

— А куда деваться? Некуда мне деваться, кроме партизанского отряда. Может, найду кого из своих. Владимир Максимович жив?

— Жив.

— Он теперь с вами?

— Со мной.

Вот тебе и судьба. Война человека то в бараний рог скрутит, то в струнку выпрямит, то снова — в бараний рог, да потуже прежнего, что и ни крякнуть, ни вздохнуть.

— Что-нибудь передать ему?

— Ничего. Мне с ним детей не крестить.

— Ты, Курсант, и со мной детей крестить не собирался. А пришлось, как видишь…

— А об этом не жалею. Твоего сына Зинаида принимала. Знаете об этом?

— Знаю. Все я знаю. Знаю и то, как тебя она искать ушла. И как нашла и сюда привела.

— Она святая, Зинаида. И Пелагея такая же была.

— Ты прав. Мы им, и Пелагее, и Зинаиде, обязаны по гроб жизни. Тяжело им тут будет зимой.

— Тяжело. Но лишь бы спокойно.

Перед уходом, уже возле могил, Радовский спросил Воронцова:

— Александр Григорьич, тут где-то, недалеко, слыхал я, твоя деревня?

— Да. На той стороне. Подлесная. Километров сорок-пятьдесят. Недалеко от шоссе. Она на все карты нанесена. И на наши, и на ваши.

— Недалеко. — И подумал: и мое ведь родное село недалеко. И тоже на той стороне.

Август уже заплетал в березовые косы золотые ленточки. Воздух стал прозрачнее, а тени на полянах резче и темнее. Захолодели обильные росы по зорям.

В одну из таких зорь Воронцов уходил с хутора в сторону фронта.