Оттуда, от леса, уже бежала к колонне женщина с ребенком на руках. Она бежала, оступаясь в промоины и колеи, и время от времени хваталась одной рукой за бредущее мимо нее угрюмое серое пространство, из которого на нее смотрели измученные человеческие глаза, среди которых она вдруг узнала те, которые ей снились по ночам все эти дни и недели и за которыми она отправилась в этот нелегкий путь. Но утекающее вместе с пылью пространство, тот молчаливый поток, куда был обращен ее взгляд и жест, нельзя было ни остановить, ни даже хотя бы прикоснуться к нему. Он принадлежал охране. И все-таки она бежала к нему и хватала его, потому что знала: случай, который ей много раз рисовался в воображении несбыточной сказкой, произошел, что он еще длится и неизвестно чем кончится, что, если не вмешаться, если пустить все на волю судьбы и покориться ей, то все и закончится ничем, а значит, плохо. Она вдруг почувствовала свою силу и власть. Нет, не все может забрать у человека война. Не все. И она сейчас встанет поперек обстоятельств, которые огромным железным колесом катились по дороге, не разбирая ничего, ни рытвин, ни ухабов, и, конечно же, могли раздавить любого, кто окажется на пути. Монах Нил однажды сказал ей, что Саша сам найдет ее и окликнет. Он и окликнул. Детей. Бог детей к дороге послал. Чтобы Саша увидел их.

— Саша! Сашенька! Родненький же ты мой! — пронзая пыль и ропот людей, осаживая окрики охраны, внезапно пронесся над колонной отчаянный, как последний зов, женский крик, который, может, уже в это мгновение спас не одну человеческую жизнь. Кому-то вернул силу, а кому-то достоинство.

Нет, женского крика колонна не слышала никогда. Она слышала ругань и брань конвоиров. Стоны и стенания пленных. Но женского крика, зовущего родного человека по имени… И она остановилась. Серый поток, громыхавший стертыми подошвами солдатских ботинок и сапог, иссяк, замер. Все смотрели на бегущую женщину с ребенком на руках. И всем было страшно оттого, что бежит она слишком отчаянно и вот-вот может упасть и повредить ребенка. И каждому из них в те мгновения представлялось, что та незнакомая женщина бежит к нему, что никакая она ни незнакомая, а самая родная и близкая — жена, сестра, невеста, дочь. Но только к одному она бежала. К кому же? К кому она бежит? Кого из них окликнула судьба?