— А ну, огонь по предателям! Из всех стволов.

В казеннике пушки был заложен бронебойный снаряд. Болванка с воем врезалась в подлесок, переломив несколько молодых осин. Федор ударил из пулемета. Позиция у него была более выгодная, чем у сержанта-особиста. Стрелял с высоты башни. И прицел у танковых пулеметов точнее. Федор выпустил весь диск, шестьдесят три патрона несколькими длинными очередями. Человек пять остались лежать в траве. Особисты ловили беглецов. Хлопали одиночные выстрелы. Видимо, добивали раненых. Назад привели двоих, остальные убежали. Все это время Федор курил, не глядя на меня, а потом буркнул:

— Иди проветрись.

Я спрыгнул вниз. Особисты выворачивали карманы задержанных. Нашли листовки-пропуска со знаменитым немецким стишком «бей жида-политрука…» и призывали сдаваться. Допрашивали задержанных жестоко. Я впервые видел, как бьют сапогами людей. Не пинают, а бьют с такой силой, что у обоих что-то хрустело и екало внутри. Потом капитан приказал им встать. Оба были в крови. Один, сплюнув, разглядывал выбитый зуб.

— Ну, что скажете, защитнички? — усмехнулся капитан.

Мне показалось, что хлебнул он спирта из повозки майора изрядно, да потом еще добавил. Только кто особиста обнюхивать решится? Оба избитых, перебивая друг друга, заговорили, что искали свою часть, а побежали, потому что испугались. Кругом переодетые немцы. Они уже Брянск взяли, на всех дорогах германские танки. Один из задержанных был старшина со споротыми петлицами. По документам старшина числился призванным Глазуновским райвоенкоматом Орловской области.

— Три года в армии, а присягу позабыл, — пряча документы в карман, проговорил капитан. — Домой ты рвался. Почти дошел. Расстрелять!

— Постой, капитан, — быстро заговорил старшина. — Не надо стрелять!

— А что, орден тебе, сука, вешать? Сам бежал и десяток бойцов за собой тащил.

— Они из других частей. Не убивай нас, капитан! Я три года честно отслужил. На финской воевал, у города Линтула ранен был. Могу показать.