— А экипаж?

— Тоже сгорел.

— Так и говори, — поучал механик-водитель в замасленном донельзя комбинезоне и полушубке. — Весь экипаж геройски погиб. Нечего командиров отделять. Мы все в одной коробке. Так, Алексей Дмитрич?

Я подтвердил и в свою очередь рассказал, что мне тоже предлагали идти в политическое училище, но я выбрал танковое.

— Кругом герои! — ржал, хлопая себя по колену, рыжий, широченный в плечах механик. — Ну, мы под Сталинградом дали фрицам просраться!

За Сталинград выпили еще. Потом пришел командир взвода Удалов. Отозвав меня и Анастаса в сторону, сказал, что пить сейчас не время. Тем более со своими подчиненными.

— Я связисток звал, — доложил грек, — а они не идут. Боятся задницы застудить, ведь у нас землянки нет. Да и звездочек маловато.

— Не дурите, Скариди, — поморщился Удалов, — и прекращайте пьянку. Завтра лично с утра машины проверю.

Спирт мы все же допили, а весь следующий день готовились к маршу. Залили горючее в запасные баки. Вместо положенных по штату 77 снарядов было приказано взять по сто двадцать, из них шестьдесят бронебойных. Старшина выдал мне новенький, черный, как грач, пистолет «ТТ». Для экипажа выделили автомат «ППШ» и гранаты-лимонки. Получили сухой паек.

К тому времени мы знали, что немцы уже ведут наступление, прорвали фронт, вышли к Северскому Донцу, овладели крупной станцией Лозовая, и несколько наших дивизий дерутся в окружении. Без труда можно было понять, что острие удара направлено на Харьков. В первых числах марта передовые части нашей бригады совершили марш, обходя Харьков с северо-запада, где нам предстояло в оборонительных боях схватиться с армейским корпусом «Раус». Хорошо запомнился первый весенний день, ясный, безоблачный. Как-то обошлось без серьезных авиационных налетов.

2 марта погода резко изменилась, стало пасмурно, задул северный ветер, а к ночи началась пурга.