Похоже, что овраг может сослужить добрую службу…

Матюхин повернулся в тыл и увидел, что над опушкой не такого уж далекого леса поднимается почему-то отдающий в оранжевость, даже в красноту, столб дыма.

«Странно. Его же не было… И почему он такой… рыжий? Впрочем, отсвет закатного солнца. Идиоты какие-то! Развели костер, а фриц как саданет…»

Матюхин представил себе, как наблюдатели противника докладывают сейчас на батарею о появившемся дыме от костра и как, может быть, ужинающий командир батареи лениво думает: «Дать огонька или не давать? Поберечь снаряды?»

Если он трусоват, этот вражеский комбат, он созвонится с командиром дивизиона, а тот свяжется с… Впрочем, у немцев, как и у нас, батареи имеют свои секторы. Командир дивизиона решит и сам.

Андрею доставляло истинное наслаждение думать за чужого артиллерийского офицера, решать конкретную боевую задачу – в душе он все еще оставался артиллеристом.

Дым все тянулся и тянулся вверх, к зеленеющему в золотистых подсветах предзакатья высокому небу, тянулся ровным, неколебимым столбом: стояла сушь и тишь. Потом на фоне этого оранжевого столба неторопливо пролетели вверх, как искорки от невидимого костра, три трассирующие пули.

«Нет, в самом деле идиоты – открыли стрельбу в тылу! – выругался про себя Андрей, и чужая недисциплинированность сбила творческое настроение. Думать не то что за чужих, а даже за своих разведчиков уже не захотелось. – Надо двигать домой. А то и ужин прозеваю».

Ползком, петляя меж бурьянов, он пробрался к кустарнику, а там, где согнувшись, перебежками, а где и в рост, выбрался в не наблюдаемый противником овражек. Это ничего, что пришлось поползать. Но если место действительно окажется удобным для перехода линии фронта, то пусть наблюдатели противника так и не засекут появление одиночного человека в этом районе. Одиночка всегда подозрителен. И зарождать подозрительность у врага Андрей, естественно, не хотел.