По ночам он уходил за госпитальные палатки, бегал, прыгал, вместо турника приспособил крепкую ветку. Дней через десять он пришел к лечащему врачу и сказал:

– Проверился. Воевать могу. Можете комиссовать, можете не комиссовать, а на передовой буду.

Так он вернулся в свою отдельную разведывательную роту и стал командиром того самого взвода, в котором когда-то служил рядовым и где заработал право и честь присвоения офицерского звания.

Майор Лебедев берег Матюхина и следил, чтобы пока его взводу не давали серьезных заданий. Но сейчас, кажется, пришло и его время…

Майор постоял у своей избы, отметил, что артиллерийская дуэль уже окончилась, а бомбежка, видимо, дала немногое – зарево казалось тусклым. Значит, пожар разгорелся невеликий.

Служебный «виллис» стоял за избой, слабо поблескивая стеклами и рано выпавшей росой. Шофер спал на оставленной возле хлева телеге, и майор, не став его будить, сел в машину, вынул второй ключ зажигания, завел двигатель, дал ему прогреться и тихонько, будто на ощупь, выехал со двора. Шофер так и не проснулся.

За околицей Лебедев опустил на капот ветровое стекло – так удобней следить за серой проселочной дорогой, и поехал в дивизию, чтобы поговорить с младшим лейтенантом Матюхиным.

Дорога вилась между полегших, кое-где тронутых оспинами разрывов и исполосованных гусеницами и колесами хлебов, затаенно-темных перелесков, в которых тревожно угадывались белые стволы берез. Это мелькание белых, странно неживых стволов настораживало, подстегивало нервы, и майор, сам не замечая того, передвинул кобуру с трофейным «вальтером» на живот. Потом, опять сам того не замечая, чуть прибавил скорость. Узкие лезвия света, вырываясь из-под надетых на фары маскировочных коробок, скользили по бархатистому проселку, не трогая ни хлебов, ни лесов, ни разбитых войной, горестно накренившихся ферм и овинов. Только в нечастых деревнях редкие стекла изб покорно отражали отсветы фар, вспыхивая застенчиво и отчужденно…