Нина подошла, взглянула на листовку, потом на Сашу.

— Видишь, кто-то работает, — сказал Саша. — Есть, оказывается, смельчаки...

Нина улыбнулась.

— Во-первых, здравствуй, — чуть насмешливо проговорила она. — Во-вторых, Юрка Араки свистит поздновато, надо пораньше. А в-третьих, Саша, ты всегда был немножко неряшливым. Вот и сейчас, смотри, руки у тебя в клее, даже на лбу застыл клей...

Саша смущенно смотрел на улыбающуюся девушку, не зная, что сказать. Но Нина сама взяла его под руку, бросила:

— Идем. И Юрка пусть идет. Возле вашей «работы» стоять не так уж безопасно...

Они пошли к Нине. Девушка усадила их на диване, принесла чай, поставила на стол, сказала:

— Хлеба у нас с мамой нет третий день, прошу извинить.

— Пожалуйста, — проговорил Юра. — Мы не голодные.

— Тогда давайте поговорим. — Нина села на диван между ними, взглянув поочередно на обоих. — Я давно хочу начать что-то делать, но одной как-то страшно. Теперь нас будет трое. Вы не против? Вы верите мне?

— Мы же тебя знаем, — просто сказал Саша.

И они начали действовать.

Их короткие, написанные твердым сашиным почерком листовки появлялись на витринах, на стенах театра и кино и большей частью рядом с немецкими приказами, в конце которых всегда стояли одни и те же слова:

«...смертная казнь!»

Гестаповцы устраивали облавы, арестовывали на улице всех подозрительных. А Юра ворчал:

— Только щекочем немцам нервы... Надо браться за дело по-настоящему.

И как раз в это время Христо Юрьевич Араки сказал сыну: