— За что?

— Выносил раненых.

— Санитар?

— Пулеметчик.

Командиром четвертого взвода стал плотный и темный, как мулат, сержант Амирханов, серьезно занимавшийся до войны вольной борьбой.

На северо-западе все еще горела заря. Кургин показал в ее сторону, как бы призывая прислушаться. Из-за озера постреливали снайперы, будто ломали сухой валежник.

— Больных и раненых прошу выйти из строя.

Шеренга не шелохнулась.

— Не умеющие плавать…

Люди стояли как деревья.

— Ну что ж, — удовлетворенно произнес командир, скрипнув новыми ремнями портупеи. — Слушай боевой приказ.

И Кургин пункт за пунктом, будто по тексту, изложил задачу. Он не скрывал, что дело не из легких, слабым — не под силу.

Политрук следил за выражением лиц, и хотя под сумрачными соснами разглядеть их было трудно, он видел глаза, внимательные и строгие, они вселяли уверенность.

Ровно, как на учебном занятии, звучал голос командира:

— …С собой взять Гранаты и патроны — боекомплект плюс диски к пулеметам. Сухой паек на трое суток… Вопросы?

Строй молчал, как бы обдумывая важность момента. Вопросы, конечно, были, но на них не смогли бы ответить даже те, кто подписывал приказ на рейд.

— Прошу, комиссар, — жестом руки показал Кургин и сделал шаг назад, чтобы политрук был виден всему строю.

Сказать хотелось многое. В отряде почти двести человек, и добрая половина — люди новые. Утром бой в отрыве от полка… А что они, эти люди? Что могут, особенно там, за линией фронта? И он спросил:

— Членов и кандидатов ВКПб) прошу поднять руку.

Ни одной руки. И политрук шепнул командиру:

— Значит, нас, коммунистов, двое.

Кургин смущенно ответил:

— Я, комиссар, еще комсомолец.

А политрук опять обращался к строю: