Лезть было не только трудно — опасно. Труба, слано скрепленная, могла бы просто отвалиться от стены, особенно когда уже на высоте третьего этажа я карабкался через сильно отступавший от дома карниз. Преодолел я тогда то препятствие. На чердаке управился быстро, а вознаграждением, платой за трудности были мне потом добрые улыбки пацанов-ровесников и их немногословная благодарность: «Сова — мужик что надо, ничего не боится. Сорок голубей нам принес…»

Временами я заходил домой. Мать была худая от голода, похоже, почернела даже. Когда приносил ей голубей, тревожно расспрашивала:

— Чьи они? Откуда?

— Да ничьи! Дикие…

Мать печально и подолгу смотрела на меня и повторяла:

— Смотри, сынок, ворованного мне ничего не нужно. Не обманывай людей. Как бы ни было трудно, оставайся честным и говори всегда только правду…

Я очень любил мать. Свидания с ней переносил тяжело — чем помочь, как пережить голод?..

— Потерпи, мам, — успокаивал я ее. — Вот подрасту скоро, и все наладим. Заживем еще хорошо…

Мать плакала, а для меня женские слезы — так и осталось на всю жизнь — самое невыносимое испытание…

Как бы пошла жизнь беспризорных мальчишек дальше, кто знает. Но вот однажды ночью, часов в двенадцать, когда все мы были в сборе, нас бесшумно и быстро окружили люди в полувоенной форме. Один из них, с козлиной бородкой, помню, обратился к нам:

— Ну, ребята, поехали, довольно мучиться. Теперь будете жить по-человечески.

С разных сторон послышались возгласы:

— Куда ехать?

— Зачем?

— Нам и так неплохо!

Кто-то возразил:

— Пацаны, новую житуху будем организовывать, хорошую, интересную.