Но мало-помалу начали пустеть кладовые и трюм. Пришлось заделать досками световые люки, вставить вторые рамы в иллюминаторы или просто заколотить их. Перенесли койки от бортов, чтобы ночью одеяло и подушка не примерзали к стене. Сделали вторую обшивку с прокладкой войлока и толя на потолки. Подвесили тазы, чтобы с отпотевающих потолков вода не сбегала на койки и столы. Здесь и там появлялись куски парусины для той же цели. Вышел весь керосин, и для освещения уже давно стали пользоваться жестяными баночками, где в тюленьем или медвежьем жире горели светильни. Это — «коптилки». Они давали очень мало света, — меньше, чем копоти. Зимой, когда температура в помещении колебалась от минус 2 до минус 4 градусов, воздух был затхл и насыщен носящейся копотью. «Коптилки» почти не разгоняли мрака, царившего месяцами. При входе в помещение видно было небольшое красноватое пятно вокруг маленького, слабого, дрожащего огонька. К нему жались со своей работой какие-то темные тени.

«Не рассматривайте их, пусть они остаются тенями, — пишет Альбанов — «Они очень грязны. Мыло у нас уже вышло, пробовали варить сами, но неудачно. Пробовали мыться этим мылом, но не рады были: насилу удалось соскоблить с физиономии эту замазку». Но на что стали похожи стены салона и наших кают! По углам везде лед и иней. Это самые чистые уголки: тут копоти нет, тут вы можете видеть причудливую игру самоцветных камней, светящихся даже при свете «коптилок». Но далее уже хуже: благодаря вечным подтекам воды краска пластами отстает от дерева, и грязными, закоптелыми лохмотьями висит по стенам. Под ними видно потемневшее промозглое дерево, скользкое от сырости и плесени».

Но со всей этой копотью, грязью, сыростью и холодом за полтора года все постепенно свыклись. Это не резало уже глаз невольных пассажиров судна, носящегося по Ледовитому морю.