Один приятель познакомил меня с человеком, который долгие годы был резидентом КГБ в Колумбии. «Там очень опасно, — сказал боец невидимого фронта, — но выжить можно, только, ради бога, не подходите к джунглям.» «А что же там еще делать?»— искренне изумился я, но найти с беднягой общий язык так и не смог. Только представьте себе: человек много лет прожил в стране и ни разу не рискнул хоть краем глаза взглянуть на самое интересное, что там есть! Его даже жалеть не хотелось: сам виноват… Между прочим, этот кагебист поспорил с моим приятелем на бутылку коньяка, что из Никарагуа нам не удастся попасть даже в соседнюю Коста-Рику, не говоря уже о других странах. Пока эта бутылка — единственный доход, полученный нами от путешествия.

Итак, 17 мая 1995 года, в мой день рождения, мы оказались в Шереметьево с половиной необходимых виз в паспортах, сотней испанских слов в голове, парой довольно тяжелых рюкзаков и желтыми физиономиями (последнюю неделю пришлось работать почти круглосуточно). В закрытом на три застежки (от карманников) внутреннем кармане у меня лежала индульгенция — письмо от моей конторы на трех языках с просьбой оказывать всяческое содействие двум «великим биологам». Мы постарались, чтобы вся одежда и снаряжение были зелеными или камуфляжными — это позволяет ближе подбираться к дикой фауне и легче проникать в национальные парки в обход билетных касс.

— Вы что, на войну собрались? — сурово спросил нас пограничник.

— Хуже! — весело ответили мы, протянув ему загранпаспорта — жеваный мой и новенький Юлькин.

А потом — Шеннон — Гавана — Панама-сити — Манагуа. Над Бермудским треугольником у Юльки вдруг загадочно заболели ушки, и я здорово за нее беспокоился — ведь сразу после двадцатичасового перелета нам предстояло взойти на действующий вулкан. Слегка шатаясь, мы вышли из самолета и окунулись в горячий свет темпераментного тропического солнца.