Те, кто постарше, устраиваются в удобных шезлонгах, кто-то начал партию шахмат, но большинство режется в карты, которые, как нам показалось, куда более популярны на Западе, чем шахматы.

К нашей семерке подходят попутчики.

— Первая скрипка нью-йоркского оркестра, — представляется веселый, общительный мужчина небольшого роста, с покатым дынеобразным животиком под плотным серым свитером.

— Первый гобой того же оркестра, — вступает еще один, несколько мрачноватый на вид мистер.

Оба прежде всего сообщают нам, что в репертуаре их оркестра произведения Шостаковича, Хачатуряна, Прокофьева.

— Очень хочется поехать в Москву, — мечтательно тянет «первый гобой».

— О да! — поддерживает его «первая скрипка».

Между тем уже совсем темнеет, и мы вместе со всеми спускаемся в салон. Он декорирован в каком-то путаном стиле. Зеркальные стены расписаны в ярко-красный и золотой тона на старинные темы, зато ступеньки лестницы, которая ведет на второй этаж салона, вполне современны. Они сделаны из толстого небьющегося авиационного стекла и подсвечены изнутри.

Играет маленький джаз-оркестр. Десятки глаз посматривают в нашу сторону: «А умеют и, главное, решатся ли русские танцевать?» Еще не многие, видно, знают, что мы — советские журналисты. Во время танца у Валентина Бережкова происходит с партнершей следующий разговор:

— Вы из какой страны?

— А вы как думаете? — спрашивает, в свою очередь, Бережков по-английски.

— Из Англии?

— Нет, не угадали, — отвечает он девушке уже по-французски.

— Из Франции? — Теперь американка ведет себя несколько нерешительно.

— Нет, — произносит Валентин по-немецки, — берите восточнее, даже восточнее Германии.