— Нам дают по 600 граммов мяса на месяц, а в войну у нас были даже апельсины.

В этом «нам дают» чувствуется накопившаяся ненависть, униженное самолюбие, сознание зависимости от тех, кто должен был бы служить им, а не распределять по граммам хлеб и мясо. Глядя на людей, которые под «охраной» американских оккупационных властей стоят теперь со смущенной, заискивающей улыбкой и протянутой рукой, невольно вспоминаешь чванливых нацистских «сверхчеловеков», еще недавно маршировавших под оглушительную музыку или разъезжавших в роскошных машинах со свастикой.

На шоссе Германии не очень оживленно. Встречаются легковые автомобили оккупационных войск, реже грузовики, иногда иностранные машины. Миллионы тонн бетона немецких автомагистралей отдыхают, а выбоины на смежных грунтовых дорогах соответственно увеличиваются.

Зато в Швейцарии жизнь бьет ключом. Если бы даже на границе не стояли шлагбаумы и не делались пометки в паспортах, то и так было бы ясно, что вы совершили переход в совсем иной мир. Вместо темных деревень и городов Германии вас встретит гладь Боденского озера, освещенная гирляндами раскачивающихся на ветру лампочек и блеском неоновых реклам. Темп жизни после окончания войны здесь, вероятно, еще несколько ускорился. Впрочем, у нас сложилось впечатление, что швейцарцы так и не узнали разницы между прошедшими военными годами и сегодняшним днем. Берн, Цюрих, Женева, Лозанна сливаются в один поток машин последних моделей. В ряды автомобилей дисциплинированно, без суеты вплетаются сотни велосипедистов. Автомобилист, в ушах которого еще звенит шум пражских улиц, чувствует себя здесь стесненно и не может смириться с тем, что его швейцарские коллеги признают пешеходов и велосипедистов равноправными партнерами. Вместо того чтобы нажать кнопку гудка, они предпочтут остановиться и подождать, пока два приятеля, стоящие посреди дороги, окончат свой разговор и распрощаются. Швейцарскому полицейскому во время осмотра на шоссе не придет в голову спросить, имеется ли вообще у машины сигнал. Его интересуют лишь тормоза и свет.