Когда стрела индейца попала в пираруку, рыба поплыла к берегу, таща за собою с большой скоростью челн и нас двоих. Мы запутались в нависших ветках деревьев и вступили здесь в борьбу с рыбой, рискуя каждую минуту опрокинуться, а перспектива очутиться в воде озера Невинности вовсе не улыбалась.

Наконец, мы вытащили нашу добычу на берег. Я послал индейца в поселок, поручив ему идти как можно скорее и привести людей, а сам остался сторожить мертвую рыбу, чтобы ее не растащили грифы или хищные млекопитающие. Если бы мы оставили рыбу на берегу, хотя бы на короткое время, то по возвращении нашли бы только обглоданный костяк. Индеец вскоре вернулся с двумя помощниками. Они проткнули шест через огромные жабры пираруку и понесли ее домой.

В этих водах водится в большом количестве еще другая небольшая рыба пирайя (Serraselmus piraya). Туземцы питают к ней такой же страх, как к аллигатору или к акуле на морском побережье. Свирепость этих пирайя, по-видимому, не имеет границ. Они нападают на других рыб и откусывают у них большие куски плавников и хвостов. Хотя пирайя не больше сельди, но нападение ее на человека может оказаться роковым, если она нападает большой стаей.

Вот что пишет об этой рыбе Броун в своей книге о Гвиане:

«Пирайи в реке Корентине были в таком количестве и так свирепы, что временами было опасно войти в воду глубже, чем по колено. Даже маленькие экземпляры этих вечно голодных рыб дерзко подплывали к нам, ударялись о наши ноги и отплывали на короткое расстояние. Они накидывались на рулевое весло в то время, как оно тащилось в воде за кормой челна, и выкусывали из него куски. Однажды я застрелил тапира, и, пока его тянули по реке на берег, пирайи откусили ему нос. Мои спутники ловили пирайю из любви к спорту и, освободив от крючка, опускали снова в воду с разодранным и окровавленным ртом. Тут на них немедленно накидываются их же собратья и пожирают. Даже в то время, как одну рыбу тащат на удочке, другие, пользуясь ее затруднительным положением, нападают на нее».