Потом были еще зимовки на береговых станциях, три дрейфа на Льдинах, два года в разных экспедициях — на станции Восток. Много всякого случалось за эти годы, о чем еще будет время вспомнить. Менялись станции, люди, впечатления и взгляды на жизнь, и лишь одно оставалось в этой жизни неизменным — дружба с Андреем Гараниным. С той памятной ночи не расставались они уже семнадцать лет. То есть расставались, конечно, — бывало, жены не сходились в планах на отпуск и отдыхать приходилось врозь, но зимовали Семёнов и Гаранин всегда вместе. Давным-давно побратались, не раз выручали, спасали друг друга, и выработалось у них с годами то редкостное взаимопонимание, без которого они уже не мыслили дальнейшей своей жизни.

— Мирный… Молодежная… Новолазаревская… — Гаранин мельком поглядывал на списки. — Бывшие восточники есть?.. Так, в Мирный главным врачом экспедиции идет Саша Бармин…

— Не верь глазам своим, Андрей, на Восток пойдет Саша! Только он еще этого не подозревает.

— Ты говорил с ним?

— По телефону, и то ограничился лирическими воспоминаниями. Ждал твоей санкции.

— Так нам Шумилин и отдаст Бармина, — усомнился Гаранин.

— А Свешников? Лично из августейших рук получил картбланш: на Восток с любой станции!

— Тогда другое дело. — Гаранин повеселел. — Тогда мы их сейчас пощипаем.

Семёнов, улыбаясь, смотрел на Гаранина, на душе было легко и спокойно. А ведь часа не прошло, как он обрушил на Андрея новость, от которой любой другой закрутился бы в спираль. До чего хорошо, что на свете есть Андрей.

— Всего нас будет шестнадцать, — сказал Семёнов. — Но сначала определим первую пятерку. Пока не запустим дизеля, остальным делать на станции нечего.

— Ты, да я, да Бармин — трое, — подсказал Гаранин. — И еще два механика — привести в порядок дизеля. А за радиста сработаешь сам — тряхнешь стариной.