Нас встречают радушно, как самых дорогих гостей. Меня усаживают на низкую тахту, крытую ковром, со множеством подушек. Датико и Сулаберидзе устраиваются поближе к очагу, курят и беседуют с хозяином. Я не понимаю по-пшавски, но догадываюсь, что добродушный Сулаберидзе немножко хвастает мною и преувеличивает мою миссию. Он достает со дна папахи номер газеты, который я ему подарила, и, значительно подняв указательный палец, читает по складам: «Известия Центрального Исполнительного Комитета»…

По-детски он упрашивает меня достать карту и показать хозяевам Тифлис, Кутаис и другие города. Ко всеобщему изумлению и восторгу я нахожу на карте селение Хоми.

Как переводчик тов. Сулаберидзе не годится, слишком горяч, говорит больше от себя.

Устав его останавливать, я прибегаю к помощи тов. Датико.

Узнаю, что пшавы платят налоги за землю, скот, за пользование пастбищами и лесом. Эти налоги наш хозяин-пшав не считает для себя обременительными. Единственно, чего бы он хотел от правительства, — это защиты от хевсуров и кистов, нападающих на скот.

Вся семья, не исключая мужчин, приступает к священнодействию — приготовлению ужина. Хозяин собственноручно, выбрав из деревянного корытца самый жирный кусок баранины, приготовляет фарш. Женщины месят тесто и раскатывают его на тонкие лепешки, которые передаются мужчинам. Те кладут в тесто фарш и лепят пирожки, похожие на сибирские пельмени. Стол заменяет род лавки, на которой старуха-пшавка расставляет кувшины с аракой и блюда с дымящимися пельменями, которые едят с острой приправой из толченого чеснока. Ножей и вилок не полагается, едят руками. Женщины ужинают отдельно.

Во время ужина двери распахиваются: вбегает молодой пшав с винтовкой в руках и, совсем как в водевиле, начинает искать, куда бы спрятаться.