— Стойте! Я хочу сказать что-то…

Это был наплыв слабости, победа человеческого. Люди подняли полные слез глаза, чтобы принять завещание жене и сыну и последний привет товарищам.

Но Пират уже овладел собой.

— Дьявольский туман… — едва слышно прохрипел он, погружаясь в воду, и все те, кто, стоя, покачивались в лодке, обхватив друг друга руками, и те, кто пускал пузыри в ледяной воде и кого держали за волосы сильные мозолистые руки, — все дружно и твердо, как клятву верности, гаркнули над опустевшей гладью воды:

— Правильно, гееркапитейн!

Мать Гайсберта тоже была настоящей голландкой — маленькой, кругленькой и беленькой, как несколько сыров, поставленных друг на друга. И не мудрено: не одну сотню лет все поколения ее рода занимались сыроварением. С детства сын помнил эти места в северной части страны: по унылой низменности бродили стада пестрых коров. Вот деревня — крепкие раскоряченные дома, похожие на молочных коров; на улице запах сыра. Дом, в котором родилась бабушка, был наполнен предметами, нужными в производстве сыра, и каждое название здесь обязательно начинается с приставки каас (сыр, сырный) — каасмес, каассхвал, каасперс. Даже мухи здесь не просто мухи, а каасфлиг — сырные мухи, и сам хозяин не просто мужик, а каасбур — сырный мужик. Бабушка с часу на час ожидала начала родов, и как раз в это время сырная масса вдруг перестала всходить: это означало выход товара второго сорта вместо экстра! Послышались крепкие словечки, все заметались, и в суматохе родилась мать Гая. Девочку назвали Екатериной, а в Голландии смешных, кругленьких женщин считают настоящими голландками и величают голландсКатье; конечно, мать Гая тоже стала голландсКатье, а потом для полного сходства ее перекрестили в Каасье, и так она на всю жизнь осталась Сырочком.