Если особенности всех средиземноморских портов сложить вместе и хорошенько перемешать, получится предвоенный Алжир — торговый порт без собственного национального лица — ни французский, ни арабский. Как всякий южный город у моря, он группами и рядами белых домов, словно пенными гребнями волн, ниспадает к синей воде. Издали он похож на французский Марсель, испанскую Барселону, итальянскую Геную, греческий Пирей. Бульвары, кафе с пестрыми тентами над столиками на тротуарах, шумная толпа — все это напоминает Францию, только итальянцев и испанцев здесь значительно больше. А арабы? Да, они работают в порту, чистят прохожим обувь в центре города, и не раз, проходя мимо заднего подъезда большой гостиницы, Гайсберт ванЭгмонд видел арабов, разгружавших мясо и овощи. Говорили они вполголоса и явно спешили поскорее закончить дело и убраться прочь.

Есть тут, как и всюду на Ближнем Востоке, пестрый и крикливый местный рынок, а близ него — сырые улочки, похожие на щели; обычно они узкими лестницами поднимаются вверх к окраинам или спускаются вниз к центру. Но эта, зажатая в тиски белого сияющего города арабская часть показалась ванЭгмонду неестественной и даже неуместной — как музейное гетто, сохраняемое на забаву туристам.

«Не то, не то, — с раздражением повторял он себе. — Мне нужна настоящая Африка и подлинная жизнь. Видно, настоящий арабский Алжир — это не город, а провинция, где французов мало, это — Сахара. Надо скорее перевалить через горы и вырваться на волю, в пустыню! Там я найду то, что ищу. А здесь только теряю время — смотреть или слушать здесь нечего!»