— Ага! Явилась наконец-то!

— Здрасьте! Милости просим!

Наташе стало совсем грустно. Вот пришла она к ним одна. Впервые одна, без Али. И словно пустоту какую-то принесла им в своих ладонях. А они этого не заметили… Не заметили, что без Али. Уже привыкли…

— Что же это ты, Суркова, в этом году от нас совсем откололась?

— Как айсберг, братцы! Мы тут вокруг огурцов пол-лета по грязи ползали, а она уплыла неизвестно куда. Куда уплывала-то?

То, что они так дружно, с веселой руганью набросились на нее, немножко ее утешило: если бы считали чужой, встретили бы равнодушно — так, как встречали каждый год Райку. Но все равно то утреннее, грустное настроение ее не оставило, лишь окончательно прояснилась причина этого настроения — Аля уехала и не пишет…

— А что это вы рассаду так рано высаживаете?

— А в Тепличном так каждый год высаживают. Ишутин опыт перенимает. Того и гляди, сам в передовики на помидорах выйдет…

От тоненьких светлых стебельков рассады шел запах, какой бывает лишь однажды в году — когда разрежешь самый первый, покрасневший раньше других помидор, единственный на весь огород, и Наташе стало еще грустнее. Прошло лето, последнее ее школьное лето. И первый помидор с бабушкиного огорода в этом году съела Райка…

Нет, вы скажите, братцы! — не унималась Нюрка. — Почему мы тут пол-лета вокруг огурцов ползали, а она — как айсберг!

— Так у нее же бабкин характер! Прорубь, прорубь ей дайте, сердешной! Где прорубь?

— Бабка-то, говорят, прошлый раз после собрания опять у Петровны шумела. Все равно, говорит, картошку в этом году убирать незачем. Все равно, говорит, фитофтора!

— Ну и правильно шумела!

— Что правильно-то? Что правильно? До Ишутина еще картошку запустили! Не надо было каждый год на одном поле сеять!