Нас было двое — Николай и я. Николай — зоолог и художник. Я состояла у него в художественных «подпасках», как назвал меня его приятель, по совместительству была лаборантом и подсобным рабочим, в свободное от творческой работы время исполняя «завидную» роль стряпухи.

В мои обязанности входила ловля морских животных, уход за ними, кормление и (самое главное и основное в нашей работе) рисование их с утра до вечера под руководством Николая. Он был придирчив и требователен, заставлял меня добиваться полной документальности изображений, необходимой для точного определения животных.

Чем больше в процессе работы я знакомилась с обитателями моря, тем чаще возникала мысль о том, как велика, вероятно, разница между поведением и даже внешним видом некоторых из них, сидящих в тесных аквариумах, и теми же животными на свободе в привычной для них естественной среде. Чем крупнее было животное, тем сильнее менялось его поведение после поимки. Особенно это было заметно у рыб, которых приходилось рисовать дополнительно к основной, плановой работе над рисунками беспозвоночных.

Окраска таких рыб, как барабуля, бычки, собачки, зеленушки, камбалы и многие другие, значительно изменяется от степени возбуждения рыбы или характера дна.

Поэтому, даже только что привезенная рыба, находившаяся час в пути — от невода до лаборатории — в ведре с водой, зачастую уже не могла служить образцом, по которому можно судить об ее окраске в естественных условиях.

Ошалело мечущаяся по аквариуму, испуганная и часто помятая при поимке и перевозке, рыба недолго выживала в наших небольших походных аквариумах.

Кроме того, вести наблюдение и рисовать в «естественной обстановке» аквариума можно было только небольших рыб, правильнее сказать, совсем маленьких. Крупный судак или кефаль требовали уже громадных аквариумов с проточной водой, да и то говорить с уверенностью, что их поведение в этих условиях совершенно соответствовало поведению на воле, было бы слишком смело.