Но тоже дивно красивых. А уж в следующем выходе мы, под мудрым руководством Пищера, глобальную поисковку-прочёсывание вдоль берега устроив, сразу две новых дыры, никем не хоженых нашли: такой красоты, что не в письме это описывать. Вернёшься цел-и-невредим — сам увидишь. Дырки небольшие, одна в 300 метров всего ( назвали Бродяжьей ), другая метров в 500,– но сталактитовых драпировок и кристаллов в них – включая, между прочим, и аметистовые, такого розово-фиолетового отблеска — как грязи в традиционном ильинском входе в марте месяце. А в Бродяжьей к тому ж – в одной тектонической трещине, почти проходимой ( только кувалдой поработать надо ) СЛЫШНО, КАК ТЕЧЁТ ПОДЗЕМНЫЙ ПОТОК. < Что б мне сдохнуть, если вру!!! >

И получается, что каждый выезд в Старицу подобные открытия приносить должен.

– Теперь понятно, отчего мы к этому месту так прикололись?

Одно плохо: дорога. Потому как даже до Бяк, тебе превосходно известных, добираться попроще. ( Сел на шестичасовую ожерельевскую на Павелецком, через два часа пересел на “мотовоз”, ещё через час-полтора вышел в Хрусловке – и, считай, приехал. Никаких трудностей, кроме общения с тупорылыми местными. )

— До Старицы же не дорога, а Геморрой. С Очень Большой Буквы.

Минотавр с компанией нас везли так: в полночь мы встретились “у фаллоса” – то бишь ленинского кочана на Питерском ‘фак-зале’ ( я, Пищер, Коровин, Пит, Хмырь и Ленка моя, соответственно ),– погрузились в калининскую электричку и в 0.24 тронулись. Поехали, значить. Во втором от головы состава вагоне, как с Минотавром Пищер условился. В Крюково минотавровская компания к нам подсела – они все, как ты, надеюсь, понял, в Зеленограде живут. Пока то-да-сё,– знакомство, “за знакомство”, песенки ( Коровин гитару расчехлил, и до самой Твери ему рта закрыть не давали ),– анекдоты и прочий трал — приехали.