«Кожар, городская прокуратура, тов. Новикову.

18 июня 1963 года.

Товарищ Новиков!

Я прошу вас, если это можно, вернуть мне мой дневник. Я решила ответить на ваши вопросы. Может быть, после того, как я уже дважды отказалась ответить на них, мое письмо вызовет у вас удивление, поэтому я постараюсь объяснить, чем оно вызвано.

Когда вы допрашивали меня в первый раз, вы требовали исповеди. Я не понимала и не хотела понимать, для чего вам нужно знать такие подробности, которые не доверишь даже дневнику. А дневник был у вас в руках. Но тогда я молчала по другой причине: я молчала потому, что мне было страшно вспоминать.

Теперь я могу ответить на ваши вопросы. Но прежде всего я хочу объяснить, почему же я все-таки решила на них ответить.

Однажды мне на глаза попался афоризм: человеческая память — это сито. Отсеивает горе — оставляет радость. Это, наверное, правильно, потому что вряд ли бы иначе у меня хватило мужества написать вам письмо. Ведь, чтобы ответить на ваши вопросы, мне надо все вспомнить…

Там, в Кожаре, вы часто повторяли слово „мужество“.

Вы мне говорили о „мужестве очевидца, о мужестве свидетеля“. Я все помню, но дело не в этом. Каждый из нас и очевидец и свидетель. И каждый мог рассказать вам обо всем, что вас интересует.

Но я хорошо запомнила ваши слова, которые мучают меня уже полтора года: я не простой свидетель, а главный.

Да, именно эта ваша уверенность, что я не простой свидетель, а главный, может быть, виновник, — вот что заставило меня вспомнить все и написать вам письмо. Да, я отлично вас поняла: если я не „исповедуюсь“, я еще раз распишусь в малодушии, в трусости.

Когда врач, прилетевший с вертолетом, не сказал мне, что с Глебом все в порядке, я поняла, что случилось самое страшное. Вот тогда я почувствовала, что мне все, абсолютно все равно. Что со мной будет, как я буду жить дальше и зачем я буду жить, — мне было все равно…