Да, это было там, в долине Соронги, на пятый или шестой день, когда сквозь низкие тучи, из которых беспрестанно валил снег, пробилось солнце. Там я видела такой же ослепительный свет. Я отчетливо вспомнила, как, увидев луч, с трудом пробившийся сквозь замерзшее окошко, я встала, прошла к двери и распахнула ее настежь.
Я едва устояла на ногах. От слабости, от боли в глазах, от холодного воздуха и еще — от такого же ослепительного света. Я сделала шаг, кто-то за мной закрыл дверь, я оперлась о стенку и зажмурила глаза. Глазам было больно, и я заплакала. Это не были слезы отчаяния, которые душили меня позже, в больнице и дома. Тогда, на Соронге, я плакала просто от света…»
2
«Я плакала просто от света…»
Страница кончилась. Я перевернул, листки выскользнули из рук и рассыпались по столу.
— Ничего, я сложу их сам, — сказал Новиков и ладонями сбил листки в пачку. — Вы понимаете, почему она написала письмо?
— Мужество очевидца?
— Нет, — покачал головой Новиков, — больше. Она признала себя виновной.
— Но разве следствие не закончено?
— Следствие давно закончено. В конце концов, нового она открыла немного. Гораздо важнее, что признание в виновности она сделала сама, добровольно. Я оказался прав в этом предположении, — усмехнулся он, — Вы помните наш последний разговор, там, в лагере?
Новиков подравнял листки и вложил в конверт. Поймав мой недоумевающий взгляд, он сказал:
— Подождите. Главное вы знаете. Я был уверен, что она напишет. Как видите, не ошибся.
Он держал письмо в руке, не убирая его в стол и не отдавая мне.
— Когда вы уезжаете?
— Сегодня, — ответил я.
— А как вам понравился Кожар? Я имею в виду летний, — опять усмехнулся он. Положил конверт на стол, снял очки и извлек из кармана носовой платок. Без очков он выглядел усталым и даже голос его звучал как-то иначе — глухо и равнодушно. — Зимний Кожар вы уже видели… Вы ведь у нас второй раз?