Ревет гудок. Причал быстро уходит от нас, тонет за пеленой дождя. Едва мы добрались до нашей каюты, Дончо бросился на койку и уснул так, что его не могли потревожить завывающие в поднявшемся тумане гудки корабельных сирен.
А я не могу сомкнуть глаз. События всех последних дней роятся в голове, и я то и дело принимаюсь ходить из угла в угол каюты.
Семь безмятежных днейДончо спит по 14 часов в день. Откуда у него это спокойствие? Ведет себя так, словно экспедиция уже позади. Я же едва могу заснуть на 3–4 часа, остальное время слоняюсь по всему кораблю. Два года у нас не было такой бездны свободного времени.
Единственное, что омрачает мои дни, это количество снаряжения. Каждое утро я прежде всего бегу посмотреть на лодку, и всякий раз мне кажется, что наш багаж еще увеличился за ночь. Возвращаюсь с одним и тем же вопросом: “Дончо, куда мы денем эту прорву вещей?” Он отводит глаза. А что ему еще остается, этому Плюшкину? Если ему подарят фикус, он и его возьмет в лодку. Наверное, испанский королевский двор не возил за собой такого количества барахла, когда переезжал из Мадрида в Эскуриал. Ничто не может поколебать железного принципа Дончо. Он утверждает, что единственный способ ничего не забыть — брать все, что попадет под руку.
Несколько раз я поднималась на мостик, и второй помощник показывал мне различные способы определения своего местонахождения. Я наносила курс на картах, измеряла высоту солнца, расспрашивала своего наставника обо всем на свете. Когда я похвасталась мужу приобретенными познаниями, Дончо заметил, что я буду первой женщиной в Софии, знающей свое место.
Иногда я заглядывала в радиорубку, чтобы потренироваться в морзянке. Рационалист Дончо делил время между сном и едой. К слову сказать, кормили нас так, будто нас ожидал многомесячный голод.