— Да-а! — сказал он, не отводя своего насмешливо- грустного взгляда, и Женьке отчего-то стало неловко и он покраснел. — Инсценировали заранее, что ли? — спросил отец.
Женька дернул плечом и резко ответил: «Нет». Но прошло какое-то время, и Женька понял, что ни черта полезного он не извлек для себя из этого разговора на диспуте, потому что все, о чем они говорили и спорили до хрипоты, было давно известно и бесспорно.
И что они смогли сказать о себе, о своем понимании счастья, если пo-настоящему еще и не успели пережить, обрести или потерять что-то? Ну, что они могли сказать?
В сущности, им нечего было сказать, нечем было поделиться друг с другом.
— А ты как думаешь? — спросил тогда Женька отца. Отец перестал улыбаться, задумался. А через минуту заговорил:
— Мать! Послушай, мать, ты когда больше всего бываешь счастливой?..
Мать была на кухне, убирала со стола, мыла посуду. Она отозвалась не сразу.
— Слышишь, мать?
— Слышу.
— Ну?
Мать гремела посудой, что-то передвигала и уронила тарелку, та с грохотом ударилась об пол, — только осколки…
— К счастью! — засмеялся отец. — Что же ты молчишь?
— Осколки собираю.
— Когда ты бываешь счастливой?
— Будешь тут с вами…
— Нет, когда все же ты бываешь счастливой? — настаивал отец.
— Когда ты не летаешь, когда я уверена, что…