Дюгамель и доктор также едут в Персию, но не туда, куда я: я буду жить в особом мир, где еще никто не бывал. В стране, для них скучной и бесплодной, я найду тайные сокровища, хранящиеся в ней только для меня одного; мне одному они известны, — никто не может отгадать, где они, я один могу ими пользоваться, но тайно, чтоб чужой глаз, чужое холодное дыхание, не разрушили волшебных замков воображения. Мечты, составляющие нравственную жизнь, должно хранить в душе глубоко; насмешки, презрение или зависть людей убивают их, аромат души вылетает, и она болезненно иссякает.

Мы перегоняем караван верблюдов; вид их в горах очень хорош. Вот, многочисленная толпа Татар и Армян, которые собраны здесь, чтоб помогать нашему проезду чрез крутизны.

37-го Сентября, 1838 года, мы провели ночь в Дилиджане, дрянном местечке, едва заметном. Только несколько куч навоза, да вылезающие из нор своих люди, одетые на Персидскую стать, и бродящие лошади хорошей породы, но исхудавшие от усталости, напоминают путешественнику, что тут есть жилища под землей. Однако же дом, в котором мы ночевали, был не подземный. Он здесь единственный, похож на те дома, которые разбросаны по дороге из Неаполя в Портичи, и я думаю, на Африканские мазанки, — безобразный, белый, с плоской крышей или террасой; внутри камин, который топится беспрестанно.

Наша многочисленная свита Татар, Армян, Русских, Немцев и Чухонцев, зажгли огни около дома и расположились ужинать, курить, греться и отдыхать. Поутру рано, до солнечного восхода, я вышел из дому, чтоб любоваться видами гор. Караван верблюдов, который мы вчера объехали, поднялся уже в путь и представлял романическую картину на грунте темно-зеленой горы с белым верхом.

Я еду в карете; дорога идет в гору под густою тенью высоких дубов и каштановых деревьев, В трудных местах человек сто оборванных Татар и Армян с криком бросаются на наши экипажи, чтоб помочь лошадям: и эта дикая толпа более похожа на шайку разбойников. Наш ночлег верст за 18 или 20 в Чибухлы.