― О чем задумался? ― спросил Исрафил.

Я сказал.

― Тебе бы только одно ― весь мир покрыть больницами.

― Больница ― дело полезное. От больницы пользы, представьте, не меньше, чем от туморов

― Никогда в жизни не писал туморов.

― Не беда. После хаджжа начнешь.

― Может быть, но в таком случае первый тумор я напишу для тебя.

Объявили посадку. Мы вышли из здания. Известно, что солнце питает к Африке особую любовь. От бетонных площадок аэропорта поднимался огненный жар. Раскаленный воздух волновался и дрожал. У нас в Вахшской долине в иные дни жара доходит до сорока пяти — пятидесяти градусов, а я недели и месяцы проводил там без всяких жалоб и недовольства. Здесь я едва не задыхался. А впереди еще Хартум, который на полторы тысячи километров ближе к экватору.

Солнечные лучи настолько ярки и ослепительны, что самый неблагодарный раб божий и тот не поскупился бы на слова благодарности изобретателю черных очков.

В воздухе стюардессы угощали нас завтраком. Артистам китайского цирка и нескольким европейцам, продолжавшим полет, принесли по рюмке коньяку. Нам коньяка не принесли. Кори-ака предупредил девушек, что паломники не пьют.

Что ж, ладно. Семнадцать хаджи не будут пить, это их дело, а восемнадцатый выпьет. Может быть, удастся заснуть.

Я пошел в буфет.

― Красавица, налейте-ка мне.

Мне налили рюмку коньяку и на закуску предложили холодное мясо и что-то зеленое, похожее на фасоль.

― Можете выпить и за своих друзей, ― рассмеялась одна из девушек.

― Спасибо, но у меня не луженый желудок, чтобы выпить три бутылки коньяку.

― Вы разве не паломник?

― Паломник. Вернее, врач группы паломников.

― А если я наябедничаю вашему руководителю, что вы пьете? — шутливо спросила девушка.