― Мне не разрешают петь. Как быть?

― Терпи. Люди сорок девять дней терпели голод и жажду в открытом океане.

― Что ты плетешь?

― Не плету, а говорю. Неужели забыл? Проблема пения по сравнению с этим чепуха. Если невмоготу, пой про себя.

― Не говори глупостей, разве можно петь про себя! Правду говорят, сытый голодного не разумеет. Сам толкнул меня в эту передрягу и радуешься, как ни в чем не бывало.

― Какую передрягу?

― Я говорю об этой поездке. Если бы ты не потащил меня тогда в Министерство здравоохранения, ничего бы не было…

― Перестань ныть! Пока что над твоей головой не занесен топор.

― Да, легко тебе говорить. Сам, наверное, засучив штаны, бродишь сейчас с удочкой по берегу речки…

Вечером мы узнали, что Кори-ака от имени нас всех отправил королю Аравии его величеству Ибн-Сауду телеграмму. Кори-ака сообщал, что группа мусульман из Советского Союза, облаченных в ихрамы и жаждущих посетить священную родину пророка, тщетно ожидают самолет. «Ваше августейшее величество, протяните нам руку помощи…»

Незадолго до заката я вышел на палубу и сфотографировал диск солнца, сам не зная, зачем я это сделал.

Иногда сперва что-то делаешь, а лишь затем думаешь. В этих краях темнеет быстро.

В моей стране до восхода и после захода солнца минимум час бывает светло. Очень соскучился по Душанбе. Все время перед глазами чистенький садик мединститута, медгородок, утопающий в зелени. Отчетливо, до мельчайших изгибов вижу шаловливую, стремительную Душанбинку…

Вокруг стоит неумолчный гул. На нижней палубе работают несколько моторов, перекачивая в «Гранд-отель» воду из Нила. Тысячи цикад стрекочут в береговых зарослях. В каждой каюте гудят по два вентилятора, выгоняя духоту, втягивая внутрь свежий воздух. Но, увы, воздух извне ничуть не прохладнее. Дышишь, а кажется, будто глотаешь теплую и тяжелую, словно ртуть, похлебку.