― Давайте, братец, подымим.

Я принес сигареты.

― Простите, я оставил спички на кресле.

Я принес и спички.

Небо посветлело и можно было различить землю. Правда, внизу была не земля, а море. Его ртутная гладь казалась с такой высоты боком огромной рыбы.

Проснулся Исрафил:

― Ты не спал, Курбан?

― Нет.

― Почему?

― Не получается.

Исрафил хмыкнул и уставился в иллюминатор.

Уже второй день, как мы на «ты». Я весьма рад этому. В течение пяти дней до отлета в обществе своих новых знакомых я часто чувствовал себя одиноким и всеми покинутым. В Москве в гостинице у выставки меня поселили в одном номере с бухгалтером кубанского колхоза и с механизатором из Эстонии.

До полуночи мы играли в шахматы и разговаривали. Люди с открытой душой, они были хорошими собеседниками. Но уже на следующий вечер, вернувшись из города, я увидел в номере двоих из будущих моих пациентов, которые, расстелив у окна молитвенные коврики и обратив взоры к западной стене, совершали вечерний намаз.

Когда я вернулся, мои новые сожители все еще сидели на ковриках и перебирали четки. Я тихонько присел на краешек койки. В окно виднелись высокие здания на проспекте Мира. Словно зеленый изумруд, сверкал неоновыми огнями новый кинотеатр «Космос». Трудно было оторвать взгляд от больших, наклоненных вправо букв, сверкающих и подрагивающих в чистом весеннем воздухе. Через силу я отвернулся от окна и посмотрел на потолок. Ничего не вышло. Назойливым шепотом проникало мне в уши это слово: «Космос»…

«Космос»… Оно словно скреблось у меня в мозгу, унося мысли далеко-далеко…

Молящиеся поднялись и сложили коврики. Я сорвался с места, подбежал к окну и задернул шторы…

На рассвете меня разбудил голос Тимурджана-кори, нараспев читавшего суры Корана.

Рядом с ним сидел, поджав под себя колени, Алланазар-кори, в такт качая головой и шевеля губами.