Брига кивнул и солидно, не торопясь, погнал Красавку по длинной улице. Утро шагало по Сосновке, звенящее, ясное, прохладное еще. Гулко бряцали ботала у коров на шее, перекликались хозяйки:

— Утро доброе, Семеновна!

— И тебе доброе! Слышь, что-то мою Зорю, кто-то сглазил. Не пошепчешь ли?

— Пошепчу. Молодые-то твои приехали?

— Какое там!

— Привет, бабоньки!

— Привет тебе — от штиблет. А нам — здравствуйте.

— А ты чего сам-то гонишь, жену бережешь?

— Рожать в город увез.

— Рожать? И чего?

— Поеду сегодня, узнаю.

— Куда он погонит-то нынче, в Черемошном логу совсем траву повыбили. Ты б ему сказал.

— А то Костик сам без ума! Сколько пас, не жаловались.

Бригу разглядывали долго, с интересом, перешептывались, но заговорить так никто и не решился. А Брига был бы не прочь поболтать — любил он это дело, хоть и редко доводилось поговорить с незнакомыми. Но бабоньки молчали и лишь приглядывались.

Женька отмахал за стадом километров пять, пригибаясь в траве, прячась за кустами. И вздохнул с облегчением, когда Костик остановил свою рогатую гвардию на берегу Енисея, в низинке. Брига скользнул по мокрой от росы траве к зарослям ивняка и удобно устроился в развилке. Отсюда и стадо было видно, и он был незаметен.

— Блажной, — повторил Брига и задумался.

По словам Анны Егоровны получалось, что на гармони вчера играл Костик, деревенский пастух. Что такое «блажной», Женька понял не совсем, но уяснил: это вроде как больной, только неизлечимый, не опасный и не заразный. На всякий случай мальчик решил близко к Костику не подходить.

Пастух, почему-то в зимней шапке и в лаковых туфлях с обрезанными носами, пару раз проходил совсем рядом. И тогда Женька замирал, прижимаясь к шероховатой прохладной коре ивы. Иногда за шиворот падали какие-то капли. Он сначала удивился и даже глаза к небу поднял: а не затаилась ли там туча? Но небо было синее, роса давно высохла, а капли все равно падали.