Настроение у всех было, естественно, приподнятое, и каждый гость, посещавший седовцев, встречал самый теплый, радушный прием. Так я и переходил из номера в номер, из одних дружеских объятий в другие, пока не изнемог и не заночевал у старшего помощника капитана, гидролога, своего давнего приятеля и собрата по профессии.

Следующий день был заполнен беготней по магазинам, телефонными звонками, доставанием билета, обычной радостно-взволнованной предкурортной суетой. И все же я явился в назначенный срок и встал навытяжку у колоннады Большого театра. Семь часов. Савчука нет и в помине.

Невозможный человек!

Не забыл ли он обо мне среди своих пыльных архивных бумаг, озабоченный судьбой какого-то баснословного или вымершего народа? Что ж, тем хуже для него! Значит, история записки и птицы не будет рассказана.

С наслаждением, полной грудью я вдохнул московский воздух, от которого успел отвыкнуть в Арктике. Он отдавал бензином. Это было ничего. Это даже нравилось сейчас. Однако что-то было в «букете Москвы», какая-то примесь, почти неуловимая.

Разберемся. Первый ингредиент, безусловно, — запах сырости, дождя. Второй — бензина. А третий? Неужели цветов? В марте — цветы?

— Купите, купите, гражданин, — окликнул меня женский голос. — Мимоза. Сочинская. Только что с аэродрома.

Я обернулся. Рядом был киоск цветочницы. Мохнатые желтые веточки, лежавшие на прилавке, распространяли прохладное благоухание.

— Купите, купите, — настойчиво повторила цветочница. — Купите для вашей дамы.

— У меня нет дамы, — пробормотал я, но веточку взял, подчиняясь гипнотически-вкрадчивым интонациям ее голоса.

«Для чего мне цветы? — недоумевал я, вертя в руках осыпающееся желтое опахало. — Лизы в Москве нет. Ей я, конечно, подарил бы цветы. К любому поводу готов был придраться, лишь бы дарить ей цветы. Если же она начинала ворчать, что уйма денег тратится на подарки, я отвечал резонно: „Наверстываю упущенное. Много ли цветов ты получила от меня в прошлом?“