— Хорошо! Сколько хочешь за него? — спрашивает обрадованный Пазио.
— Пятьдесят мильрейсов.
Это настолько высокая цена, что она не может служить даже основой для переговоров. Индеец насмехается над нами, скрывая насмешку под маской невозмутимого спокойствия.
От голода нас может спасти только быстрое прибытие наших друзей бразильцев с лодками и провиантом. К сожалению, тридцатикилометровый путь, который может оказаться длиннее, если учесть повороты, займет еще два или три дня. Ведь им придется плыть против быстрого течения. Мы решаем выслать навстречу бразильцам двух молодых индейцев. Чтобы привлечь их на свою сторону, Пазио обещает им очень высокое вознаграждение: по десять мильрейсов каждому, то есть в два раза больше, чем получили бы иные бразильцы. После долгого молчания за них отвечает пожилой индеец:
— Нет! Во всем тольдо нас осталось только трое мужчин. Мы не можем вам помочь. Я должен идти в лес за такуарой, а эти двое отправляются в Питангу.
— Пусть отложат поездку в Питангу!
— Не могут!
— Нам казалось, что один из них должен идти в Фачинали, а не в Питангу.
В глазах индейца неожиданно появляются злые искорки. Он подчеркнуто заявляет:
— Вы здесь помощи не получите!
Однако Пазио не теряется, он объясняет индейцам, сколько разных ценных товаров они смогут купить за десять мильрейсов в венде
— Вы здесь помощи не получите!
Мы встаем. Закидываем ружья за плечи и выходим из хижины.
ПОГОНЯ ЗА ЦЫПЛЕНКОМ
Минуем несколько хижин тольдо. Вокруг царит зловещая тишина. Большинство хижин, очевидно, пустует, но в некоторых видимо есть люди: мы слышим тихий плач детей. Тропинка ведет нас через узкую полоску леса, оставшуюся после вырубки. Из леса выходим на новое поле, поменьше прежнего, где растет кукуруза, а больше сорняки. Здесь только одна хижина. Она принадлежит капитону Моноису.
На утоптанной площадке перед хижиной играет несколько детей и хлопочет жена Моноиса, довольно симпатичная женщина лет тридцати с небольшим. На вопрос о фаринье, как мы и ожидали, она отвечает отрицательно. Скрипнув зубами, шагаем дальше и в самом скверном настроении выходим к берегу Марекуиньи. Подавленные, садимся у самой воды.