Мы ни с кем не заключали пари. И все-таки были почти так же обрадованы, когда между Африкой и Америкой смогли растягивать день наподобие гармошки.

«Put the clocks thirty minutes backwards every day», — напоминали надписи на английском языке на всех палубах, в коридорах, в столовых: «Ежедневно переводите часы на тридцать минут назад». Мы уперлись и оставались верны Африке. На шестой день плавания мы отправились обедать в три часа дня, на восьмой день в четыре, наперекор всем часам, которые в это время показывали двенадцать. Кейптаун расположен на 17 градусов восточнее Гринвича, Буэнос-Айрес — на 59 западнее. Час равен 15 градусам. Умножаем, и вот результат.

Пять без труда приобретенных часов, которые не были включены ни в какой бюджет времени — ни в расписание, ни в стоимость билетов. На десятый день мы вставали от пишущих машинок в шесть утра, когда судовые часы показывали полночь.

Огни на плавучем островке понемногу гасли. В каютах ложились спать и с облегчением подсчитывали, что до конца морской болезни остается уже только два дня. Наверху еще играли в бридж, в другом конце общего салона горланили смесь голландских, французских и английских песенок. На задней палубе, скрытые спасательными шлюпками, стояли влюбленные, которые были знакомы друг с другом ровно восемь дней и восемь ночей. Облокотившись на поручни, они шепотом поверяли свои мечты Млечному Пути и созвездию Южного Креста.

— Послушайте, — проронил в ночной тишине молодой швейцарец, который ехал продавать часы аргентинцам, парагвайцам и чилийцам, — не кажется ли вам, что эти судовые часы в какой-то степени символизируют, как Америка плетется за Европой? Сейчас здесь у нас темно, полночь, а над Европой уже сияет солнце. Завтрашнее солнце, понимаете?

— А вы философ, — отозвался из темноты французский промышленник, едущий отдыхать в Бразилию. — Не забудьте только, что ваша правда о двух концах. Когда вы завтра пойдете обедать, американец вам может спокойно заявить, что здесь солнце в зените, а на вашу Европу спускаются сумерки. Не так ли?