Казалось, целая вечность прошла с тех пор. как они застряли у бабушки в деревне, а Галька отчаянно тоскует, рвется обратно в Ленинград.

Галька, свернувшись калачиком, вскоре заснула. На ее светлых ресницах застыли слезинки. А Зина заснуть уже больше не могла. По улице с шумом и треском проехала одна машина, другая... послышалась немецкая речь, прозвучала автоматная очередь... И снова все стихло.

Стреляют... убивают... И так каждый день.

Зина лежала закрыв глаза рядом с сестренкой на тощем, набитом соломой тюфяке, а в памяти оживало недавнее прошлое, казавшееся теперь таким далеким. Вот она, веселая, счастливая, сбегает со школьного крыльца. Кружевной воротничок ее синего ученического халатика подхвачен красным галстуком, в пепельные косички вплетены красивые банты. Вслед за ней, прыгая через ступеньку, спускаются оживленные, веселые одноклассницы.

Над головой теплое солнышко, а вокруг молодая яркая зелень деревьев. Позади седьмой класс. Они уже почти взрослые. Осенью восьмиклассников будут принимать в комсомол. А впереди летние каникулы...

У перекрестка подружки неохотно расстались. Зина направилась по своей тихой, малолюдной Балтийской улице, размахивая портфелем, улыбаясь встречным от переполнявшей ее радости.

Вот и небольшой трехэтажный дом под номером 24. У подъезда Зина замедлила шаги и присела на лавочке, рядом с полуслепой старушкой.

- Отдыхаете, бабуля?.. Может, вас проводить домой?

- Спасибо, Зиночка, спасибо, милая. Я только что вышла...

Зина погладило взъерошенного кота, растянувшегося на ступеньке крыльца.

- Греешься на солнышке, Митька?.. Грейся, грейся, беспризорник ты мой. Наверно, тебя сегодня и не покормили. Подожди, я тебе что-нибудь вынесу... И тут же строго пожурила воробьев, затеявших шумную, пискливую потасовку на тополе: - Ну чего вы раскричались, драчуны? Митька же на вас поглядывает.