Он стал ходить по комнате, а мы дрожа слушали…

— Мальчик может пошалить, — продолжал он, — может даже — ну, положим, — невинно солгать. Я сам был мальчиком. Но отважиться пойти в чужой сад, чтобы красть — это уже окончательная испорченность натуры. Сегодня понравились груши, завтра — чужая книжка, потом захочется денег… Убью вас, мерзавцы!..

Он опять распалился гневом, схватил Колю за шиворот и отбросил от себя. Потом с угрожающим жестом подбежал ко мне, но сдержался, остановленный моим безумным криком.

— Раздеваться!.. — крикнул он, не глядя на нас.

Я посмотрел на Колю: он стоял точно каменное изваяние и не трогался с места. Я сделал ему знак, но он только нетерпеливо повёл плечами. Какую глубокую жалость я почувствовал к нему, какое уважение к его твёрдости!.. Я ещё помедлил, но вторичное приказание отца, теперь более сердитое, подействовало на меня. Я отошёл в сторону и, краснея от стыда, стал сбрасывать с себя платье. Взгляд, брошенный отцом на Колю, остался без результата. Коля отрицательно махнул головой и это так рассердило папу, что он ударил его со всего размаху.

Наступила тишина. Только раздавалось шуршание платья, которое я складывал на стуле. Раскрылась дверь и вошёл Андрей с пучком верёвок в руке. У него было серьёзное, ещё более обыкновенного, строгое лицо, точно и он осуждал наш поступок. В двери комнаты стучалась мама и требовала, чтобы её впустили.

— Поставь скамейку, — приказал отец Андрею.

Андрей, шикнув на Белку, вилявшую хвостом и оглядывавшую всех нас, поставил скамейку посреди комнаты и стал в ожидании… В руке у него болтался пучок верёвок.

— Ложись, — сказал отец холодным злым голосом, обращаясь ко мне.

Я опять заплакал, но не повиновался.

— Ложитесь, панич, — с укором произнёс Андрей, зная что отец при моём отказе прикажет ему положить меня.