Здесь следует упомянуть еще об одном обстоятельстве, несомненно сохранившемся в памяти нашего высокочтимого швейцара Мартина Карлссона, который санкционировал мое коммерческое начинание: дело происходило в последний день перед каникулами.

Через несколько дней на празднике по случаю окончания учебного года я снова встретился с Карлссоном. К тому времени он уже успел оправиться. Однако лицо его порой принимало страдальческое выражение и в глазах читалась легкая озабоченность — так бывает с человеком, которому с недавних пор всюду чудятся прыгающие белые пятна. Боясь, как бы симптомы не повторились, он пристально всматривался в стремительный, неуправляемый поток гимназистов, врывающийся в актовый зал.

К счастью, в тот день обошлось без белых мышей.

— Слава богу, что Линдблад принес своих мышей в последний день занятий! — произнес Мартин Карлссон, безуспешно пытаясь сделать строгое лицо. — Я совсем из сил выбился, пока бегал из класса в класс и выручал учительниц, которые спасались на кафедрах!

Белые мыши были моими первыми подопечными. Но отнюдь не последними. Длинная зоологическая цепочка протянулась от них до усыновленного мной единственного в мире белого тапира…

Самым первым «дикарем», с которым я соприкоснулся, был зайчонок — мы с сестрой кормили его листьями одуванчика. Дело было летом, мы жили в Норрбеке, на родине мамы. Мне тогда исполнилось всего четыре года. Моя сестра Моника на девять лет старше меня; естественно, поначалу она заботилась о том, чтобы в доме не переводились лягушки, кролики, кошки и прочие зверушки — весьма действенный стимул для мальчугана, чей интерес к животным рос не по дням, а по часам. С годами этот интерес становился более глубоким, к нему добавилось увлечение местными растениями. Все это определило и выбор профессии, я мечтал стать биологом.