Двор, насквозь пронюханный, просмотренный и надоевший до незамечаемости двор, оказывается, ожил. Ожил двор и всякий предмет в отдельности, каждый камушек и дощечка; всем полагалось по пушистой шапчонке, такой разной у всех, что Бобка сразу постиг их разноликую сущность: камешки круглые и наивные; забытые у крыльца Хозяйкины галоши, до снега голые и холодные, теперь важно утеплились на зиму; лестница на чердак своими чертами ступенек кичилась, что она тут самая стройная и непохожая; а каждый столбик забора торчал как неподвижный сторож в папахе. Деревья же — те будто приподнялись над землей: им за ночь побелило все ветки, и они теперь, темные от прежних дождей, смотрелись как тени снежных полосок от небесного света.

К середине дня снег съежился до пушистых комочков, хохлясь на кустиках сухой травы, на дощечках, ветках и ступенях лестницы; а местами его размесили хозяева. Между комочками проступила земля, вскоре она прочернелась, наползла на пушистые комочки и растворила к вечеру весь нарядный мир в шапчонках.

Бобка огорчился: вместе со снегом растаяло и чудесное видение.

Но через несколько дней зима пустила перед собой небольшой, подсушивший землю мороз и двинулась терпеливо, уверенно. Посыпал мелкий снежок, плохо видимый, но упорный, потом прояснилось, мороз прихватил его корочкой, — и снова повалило.

Вместе с наступившей чистотой и обновлением настроения на Бобку нашли и зимние заботы. В начале зимы конура продувалась, — за лето она рассохлась до щелочек, — и Бобка зябнул на подстилке — на залежанной до сального блеска старой телогрейке Хозяина. Особенно мерз кончик культи, которую он для мягкости клал поверх лапы. Класть же лапы наоборот — для зимнего согрева — не сразу научился. Поначалу он накрывал культю мордой, но так уставала шея, и вскоре незаметно для себя Бобка стал накрывать кончик культи целой лапой.

Ледяные ветерки понизу донимали Бобку до дрожи — не то что в прошлую зиму.