Изредка она разнообразила свой рацион зазевавшейся серой куропаткой, а иногда, спускаясь на болота у озера, ухитрялась поймать дикую утку. Но лучшей едой, которая к тому же легче всего добывалась, была еда совсем иная — ее-то лисице теперь больше всего и хотелось, хотя в данное время она не могла себе позволить такую роскошь. Куры, утки, гуси и индейки, жившие на разбросанных по лесу фермах, с наступлением весны, когда в их жилах сладко забродила кровь, стали разгуливать вокруг дворов без всякой опаски. Такая дичь казалась весьма заманчивой, но, поразмыслив, лисица поняла, что риск был бы очень велик, что привлекать к себе внимание людей слишком опасно. Правда, она утащила с фермы в соседней долине, миль за пять отсюда, прекрасного жирного гуся. Был случай, когда лисица поживилась парой молодых курочек с другой фермы, еще на полмили дальше. Но здесь, в этой долине, в каких-то двух милях от норы, ни одна домашняя птица не подвергалась риску попасть в зубы лисы. Когда однажды лисица заметила стайку чудесных уток, вперевалку шагавших близ изгороди, она не удостоила их ни малейшим вниманием. Здесь, где лиса жила, она не желала себя обнаруживать, не желала никакой славы. Ее устраивало тут лишь тихое, незаметное существование.

Благодаря столь мудрой тактике лисицы, ничто не угрожало ее норе, и рыжая красавица могла спокойно лелеять в ней своих детенышей. Уже много дней она не слыхала ужасного раскатистого лая собак, бегущих по следу, — прокусанная старым лисом лапа гончего пса пока еще не зажила. Из-за больной лапы гончий не выходил на охоту, а идти одному черно-пегому псу было лень; может быть, он опасался, что не сумеет отыскать и распутать следы. И когда однажды опять зазвучал чуть приглушенный распустившейся на всех деревьях молодою листвою знакомый дуэт — густой лай и заливистое тявканье — лисица была не очень встревожена. Она знала, что сколько бы собаки ни искали и ни вынюхивали, ее следов им не найти.