Ужасающий лай раздавался все громче, все ближе, время от времени он на минуту стихал: след, по которому мчались собаки, заводил их в густые дебри ельника и пихтача. На хитрой серовато-желтой морде старого лиса появилось озабоченное выражение: он понял, что собаки бегут по тому самому следу, который он оставил два часа назад, возвращаясь после обхода курятников на фермах. Он принял тогда все меры предосторожности, много раз сбивая и запутывая следы, но он знал, что в конце концов, несмотря на всяческие уловки и ухищрения, собаки могут оказаться вот здесь, у этой теплой норы на прибрежном бугре. А ведь его лисица лишь вчера родила лисят — пятеро слабых, беспомощных детенышей, попискивая, лежали на дне норы. Когда поджарая рыжая мать сама поняла то, что уже хорошо знал лис, она с едва слышным рычанием обнажила клыки и, загородив вход в нору, стала, не двигаясь с места, словно олицетворение свирепой решимости — грозный противник любому зверю, если это только не могучий медведь или пантера.

Однако лис великолепно сознавал, что на этот раз, чтобы отвратить надвигающуюся беду, требуется большее, чем просто отвага. Ему были известны обе собаки, чьи звонкие голоса столь некстати неслись сюда по сладкому весеннему воздуху. Он помнил, что это были неукротимые бойцы, полные сил и хорошо знавшие законы леса. Ради тех пятерых беспомощных существ, которые дремали в глубине норы, нельзя было допустить, чтобы в битву вступала мать. Если она погибнет или даже будет серьезно ранена, детенышам грозит неминуемая смерть. Насторожив свои острые уши и приподняв переднюю лапу, всею позою выразив уверенность и твердую готовность, лис задержался еще на секунду, стараясь установить, на каком расстоянии находятся завывающие собаки. Но вот струя воздуха, потянувшая из долины, донесла звуки лая совсем отчетливо: собаки были близко. Лис, словно молния, кинулся вниз по склону и побежал в заросли, спеша перехватить врага.