— Трусь, — говорил он зайцу. — Живи, не трусь.

Заяц грыз сухарь, по временам вздрагивая шкурой.

Съев, поковылял прочь от нас. Уходя, одно ухо он повернул вперед, а другое назад, к нам, должно быть ожидая наших слов.

— Хороший человек живал здесь до нас, — говорил Старик. — Зайца приручил. В северных таежных избушках оставляют для других полезное — спички, хлеб, сахар, я сам ими спасался. В наших же сравнительно добрых к человеку местах, я считаю, надо оставлять после себя сделанное добро, скажем, птичьи кормушки, а?

— Хорошо, — ответил я.

И, вынув из кровати доску, мы сделали кормушки: вбили колышки, соорудили из прутьев навесы.

Затем я набрал рябины, дикой конопли, репейников. Все это мы со Стариком связали в пучки и развешали вдоль крыши сторожки, на изгороди.

Здорово получилось! Но мы хитрили, ставили кормушки с расчетом удобной фотосъемки из окна, двери и даже из щелей сторожки.

Окончив работу, отправились гулять и нашли выводок тетеревов, почти взрослых. Их подлое свойство — взлетают неожиданно. Я чуть не сел на землю.

Стрелять тетеревов Старик не стал — у нас еще была на еду куропатка.

А вот усатый обязательно бы выстрелил.

10

Старик занялся фотоохотой, меня же посадил дома наблюдать птиц. С утра я следил за кормушками и фотал птиц телевиком в сто восемьдесят миллиметров, большим и тяжелым.

День шел. Позавтракав, я чистил объектив, определял выдержку, взводил фотоаппарат и замирал на пороге. Будто коряжина или пень: караулил…

Первыми прилетали синицы: жуланы, аполлоновки, еще какие-то вертлявки.

Они скапливались на рябинах. И вдруг — нырком! — бросались к кормушкам.

Затем появились сороки. Этих интересовала наша помойка.

Они таскали кости, дрались, гонялись друг за другом. Смехота!