Как-то, сидя у костра, мы услышали необычайно жесткий выстрел. Отец сказал, что это ударила трехлинейная винтовка.

Затем взревела машина. А вернувшись, у сторожки мы увидели лошадь с телегой. Я понял — кончилась наша замечательная жизнь в лесу.

Подвешенная торба скрывала морду лошади до глаз, добрых, с легкой радужкой, словно просветленный объектив.

Лошадь жевала и время от времени всхрапывала.

На телеге лежала груда мешков, ссохшихся, в бурых пятнах.

И вот еще что — телега и сторожка были, как сестры, похожи друг на друга. Не знаю чем, но похожи.

Мы вошли в сторожку и остановились: на кровати, примяв солому, лежал человек с бритой головой и бритыми отвислыми щеками. Как у собаки-боксера.

Он смотрел на нас очень сердито. Так лежать и так смотреть мог только хозяин сторожки. Значит, это и был хозяин, хвосторуб собачий. Он потребовал документы. Старик пожал плечами и показал. Бритый долго рассматривал паспорт, даже понюхал. Он кинул его на пол и велел уматываться из сторожки.

Так — брать ноги в руки и уходить.

Это был наглый и вредный человек, он принес нам беду. Так я его понял.

Мы могли бы жить еще неделю-другую, а теперь надо уезжать в город, сидеть в классе с салажатами Мне этого не хотелось. Я уставился на бритого и начал внушать: «Уходи, уходи!»

— Так уж и немедленно? — спросил Старик. — Мы же здесь не зимуем, имейте это в виду.

— А почем я знаю, — сказал лежавший человек.

— Но вы сами-то кто?

Старик снял пальто и этак неспешно начал затапливать печурку.