Мы отошли подальше от удочек, чтобы чувствовать себя посвободнее. Дядюшка Прошек развёл небольшой костёр и на проволоке подвесил над огнём курицу. Потом вытащил бутылку и, как десять лет назад под акацией, предложил мне:

— Хлебни.

И я хлебнул, потому что был уже почти мужчиной. Отец не возразил. И он тоже отпил, хотя к спиртному был равнодушен. Костёр согревал нас снаружи, сливовица — изнутри. Языки наши развязались, отец с дядюшкой дымили сигаретами, а я слушал их рассказы о давних похождениях. Не помню уж точно, о чём они рассказывали, но, кажется, что-то об Африке, обычаях чернокожих. Потом заговорили о рыбе. Вспомнили, сколько было поймано, а какая рыба ушла, и, как все рыбаки на свете, сошлись на том, что самая крупная рыба сорвалась. Как-то дядюшка Прошек тащил на верёвке одиннадцатикилограммовую щуку. Он поскользнулся, угодил рукой прямо в зубастую пасть и выпустил рыбину. Она соскользнула в реку, перекусила леску, и след её простыл.

Тут зазвенел колокольчик. Нам показалось это нелепым, поначалу мы даже не сообразили в чём дело. Вспомнив о золотых колокольчиках, мы стремглав бросились к удочкам, и отец вытянул килограммового угря, который, видно, ясную ночь перепутал с тёмной. Отец опустил рыбину в частую сетку, затянул её на пять узлов и повесил на ольху.

После этого мы расправились с прокоптившейся курицей, запив её сливовицей. Мы уже не разговаривали, а слушали ночь. Хлюпая, гонялись за рыбками голавли, бесшумно скользили между деревьями летучие мыши. Звёзды купались в реке, а луна присматривала за ними. Ведь сам Космос велел ей опекать звёзды. Я взглянул на отца и на дядюшку Прошека: возле куриных косточек и пустых бутылок дремали они, свернувшись калачиком на своих подстилках.