— А ну-ка. — Он направил на нее фонарь. На правом боку Хоччи зияла глубокая рана от охотничьего ножа, который хитрый табунщик всегда носил за голенищем сапога. Взяв на руки тяжелую, огрызавшуюся собаку, Бадма понес ее в дом.

Почти до утра, под причитания и бытовую матерщину Лхамы, он зашивал рану собаке, которая то и дело огрызалась и мешала лечить себя.

— Я же говорила, что это дьявол, а не собака, ничего хорошего не будет от этой зверюги… — выла Лхама, но Бадма молча повернулся к ней и взглянул единственным, как-то странно блестевшим глазом. Она тут же замолчала, а Бадма лишь устало произнес:

— Ты еще поблагодаришь Бурхана за то, что он дал нам ее.

Шла седьмая зима в жизни Хоччи, и всю эту зиму с Монголии дул нудный, пронизывающий шурган. Несмотря на то, что наступал февраль, степь была бесснежна.

“Сухой весна будет”, — предчувствовал Бадма. И весна наступила и была действительно сухой. А вслед за сухой весной наступило засушливое лето. Знойное солнце выжгло лучшие покосы, задушило посевы и высушило озера и родники. Началась засуха.

Все лето Бадма гонял стада овец и коров за много километров по степи на водопой к единственному уцелевшему озеру. Но вода в озере была соленая и мало спасала от жары. Вслед за летом пришли неурожайная осень и голодная зима. Стадо Бадмы поредело наполовину, и наступившая зима также не предвещала ничего хорошего.

Голод и мор не обошли и волков, и все чаще стали беспокоить хитрые хищники Бадму и его соседей. В райцентре приняли меры: за каждую голову хищника была объявлена солидная премия, но даже это не спасало положения. Волки бродили всюду и не боялись выстрелов. Каждую ночь Бадма выходил из дома, сжимая заряженное картечью ружье. Каждую ночь возбужденно, с подвыванием, лаял Бургут, бросаясь в темноту, и даже молчаливая Хочча вторила ему своим тихим, тонким лаем. И каждое утро Бадма подсчитывал потери.